Леонид Грач
Коммунисты России ПОЛИТИЧЕСКАЯ ПАРТИЯ

«Мне тяжело наблюдать, как у половины страны «срывает крышу»

Поделится:
12:23 08 Декабря 2016 г. 915

 

Информационным поводом для моей встречи с известным украинским музыкантом и композитором Владимиром Быстряковым стал недавний скандал с очередными санкциями в адрес российских артистов.

 

nYJNaczvMBk.jpg

 

Когда стало известно, что Наташе Королевой на пять лет запретили въезд на территорию Украины, сети буквально взорвались едкими комментариями в адрес землячки, а те, кто называет себя «украинской интеллигенцией», традиционно отреагировали дружным «одобрямс». Единственным, кто посмел нарушить псевдопатриотический хор, оказался Владимир Быстряков.

На своей странице в Facebook он написал: «Безумие продолжается! Найдена новая «жертва», на которую была дана команда «Ату её!». Наташка, всю жизнь сторонившаяся политики и певшая о любви, — тоже попала в немилость к тем, кто живёт в основном лишь ненавистью. Ненавистью, которая развалила страну, рассорила нас с соседом… Скоро они переберут ВСЕХ, кто ТАМ выступает… Им нужны лакейские проценты от «хозяев»! Друзья, не поддавайтесь на эту санкционированную ненависть! Имейте свою голову на плечах!»

Реакция на этот призыв была молниеносной: на композитора обрушился шквал оскорблений и «пожеланий», самое мягкое из которых: «Чемодан – вокзал – Россия!» Человек, который оказался виноват лишь в том, что не стал скрывать своих истинных мыслей и эмоций, был назван коллаборационистом, ватником, и, разумеется, агентом Кремля. Далее посыпались угрозы…

Интеллигенция по-прежнему молчала. Кто-то в силу убеждений, а кто-то – из соображений личной безопасности, не желая превращаться в очередную мишень. И мне захотелось встретиться с тем, кто не побоялся стать мишенью, понимая, что рискует, бросая вызов большинству и вызывая огонь на себя. Хотелось узнать, как замечательному музыканту и мелодисту, написавшему музыку более чем к полусотне художественных и мультипликационных фильмов, автору незабываемых советских шлягеров «Леди Гамильтон» и «Куда уехал цирк», живётся и пишется в условиях нынешнего политического «цирка». Что дает ему право, оставаясь человеком публичным, быть независимым от общественного тренда, а значит, открытым для разного рода провокаций?

Заглянув в досье, я обнаружила, что у Быстрякова в этом году юбилей – в декабре грядет круглая дата. Это еще один серьезный повод встретиться с композитором, чтобы узнать, какая музыка звучит у него сегодня в душе, и услышать ответ на сакраментальное: «И все-таки жизнь удалась?»

— Владимир, Вам самому верится, что на Вашем «спидометре» такой солидный пробег намотало? Вы на сколько себя ощущаете?

— Я вообще противник всевозможных дат. Потому, что они сбивают с ритма. Когда ты начинаешь думать: «Ну вот — уже 70…» и зацикливаешься на этом, тебе хочется на теплый унитаз или на берег с удочкой, чтобы отойти от мирских дел. Но когда у тебя все складывается, как пазлы, и когда людям уже интересней с тобой говорить, чем 5 или 10 лет назад, значит, ты что-то понял в этой жизни. Поэтому самая активная пора у меня начинается сейчас.

А на сколько лет я себя ощущаю? Видимо, в моем роду произошел такой своеобразный возрастной сдвиг, что я все время как бы догоняю. Женился впервые в 36 лет, а во второй раз – в 54. Самому младшему моему сыну 7 лет, и то, что он появился, когда мне стукнуло 62, — это в порядке вещей. В армию меня призвали за 2 месяца до окончания призывного возраста. И Лауреатом международного конкурса я стал в последний год возрастного ценза. И, наверное, поэтому чувствую себя сейчас лет на 45—50.

Я запросто проплываю 1,5 км. Через день хожу в бассейн. При этом я никогда не пытался молодиться, что-то там себе подкрашивать. Поэтому юбилей для меня – формальность, я не хочу о нем ни думать, ни отмечать. Глупо подводить итоги, когда только начинаешь жить и делать что-то интересное...

В позапрошлом году я начал заниматься писательством, и вскоре выходит моя третья книга. Я только сейчас ощутил вкус литературной фразы, ее связь с фразой музыкальной, вкус жизни по-настоящему ощутил. И представить, что буду сидеть в юбилейном кресле, а надо мной будет веночек из золотых листиков с датой «70», и я буду надувать щеки от ощущения собственной значимости — для меня дико и смешно. Давайте будем ориентироваться на цифру «80», к тому времени, надеюсь, успею немножечко больше.

… Родился я в коммуналке на Десятинной. Время очень жесткое было после войны. Жили мы очень бедно, я рос без отца.

Знаю, что войну мой отец прошёл связистом — от «звонка до звонка», что был он очень музыкальным человеком и, хотя специального образования не имел, неплохо играл на фортепьяно, пел, и тем самым пленил мою маму. Мама тоже немножко музицировала. Вообще она была замечательной женщиной, преподавателем английского языка. Чтобы как-то свести концы с концами мама моталась по урокам, учила языку детей всевозможных великих композиторов.

Я в детстве увлекся раскопками (археологию обожаю до сих пор), бабушка приняла в этом деле активное участие. Мы с ней и под Киевскую Софию подкапывались, и под Лавру. Со временем я стал своим человеком в Историческом музее, они меня даже на раскопки приглашали.

Вот такая у меня была удивительная, знаменитая на всю округу бабушка. В наследство от нее мне достался главный жизненный принцип: не бойся обмана, бойся обмануть сам. В ту пору ведь контракты не заключались, достаточно было честного слова. И когда однажды в 20-х годах мой дед привел за собой в дом группу чекистов, он сказал бабушке: «Муся, вскрывай замки!». Дед был нэпманом средней руки, и в дверных замках у него была припрятана пара «колбасок» золотых монет, оставленных на «черный день». Увидев ужас в глазах жены, он сказал ей: «Я дал им честное слово». Дед умер в 47-ом, когда мне был всего год, я его не помню, но этот поступок, о котором мне рассказала бабушка, стал для меня ориентиром на всю дальнейшую жизнь: я терпеть не могу воровства и ненавижу быть в долгу.

— Как все-таки получилось, что дворовая шпана превратилась в известного на всю страну композитора-вундеркинда?

— Бабушка и выдернула меня из криминальной среды. Отвела в Дом Пионеров к Милице Осиповне Медведевой. Это была удивительная женщина, которая не имела собственных детей и всю нерастраченную материнскую любовь переключила на своих учеников.

В кружке у Милицы Осиповны нас обучали всему: и драматическому искусству, и танцам, и живописи, и нотной грамоте. Наверное, во мне какие-то способности изначально заложены были, потому что я стал пробовать сочинять музыку. А поскольку тогда не было телевизоров, зато было кино (в одном только Киеве около 200 кинотеатров работало), когда вышел фильм-журнал, который назывался «Семилетний композитор», я сразу стал известным. А потом и в другой фильм попал: преподносил цветы самому К.Е. Буденному, который стоял на трибуне. Не помня себя от счастья, я спросил легендарного советского Маршала: «Можно Вас поцеловать?» Он удивился: «За что?!» А я, стушевавшись, ответил: «За всё!» Поцеловал и убежал — чего стоять с дядьками?

— На вопрос о национальности Вы отвечаете: «Человек и киевлянин». Что вкладываете в эти слова?

— Я вообще не понимаю, что такое национальный вопрос. Не помню у кого есть очень хорошая фраза: гордиться национальностью все равно, что гордиться тем фактом, что родился во вторник. Человек может себя ощущать принадлежащим к определенной культуре, но это не есть национальность, это его право выбора. Когда начинаются разборки по национальному вопросу, наше с вами общество разваливается в пух и прах. А следом и страна катится в пропасть. Так что я к этому вопросу отношусь с подозрением, так же, как к антисемитизму, русофобии и украинофобии. В любой национальности есть масса подонков и масса людей замечательных. И национальность здесь ни при чем.

Другое дело, есть страны, в которых нет гениев или их очень мало. А в других, напротив, много гениальных людей. Как в Германии, например. Я всегда думаю: как случилось, что страна, которая дала миру такую плеяду личностей, внезапно сошла с ума и в 30-е годы, все, как мышки, пошли за Гитлером? Вон в Румынии один-два гения, в Венгрии и Чехии – столько же.

А сколько талантов родилось в России?! Потому что там намешано много кровей, и, как правило, в такой среде много людей суперталантливых рождается в любых отраслях. Жаль только, что в основной массе, имея колоссальные ресурсы, народы, подобно нашим, прозябают в нищете. Что Россия, что Украина. Мы схожи по менталитету: имея все, не имеем ничего.

— Один известный политик как-то сказал: «У того, кто не жалеет о разрушении СССР, – нет сердца, а у того, кто хочет его воссоздания в прежнем виде – нет головы». Вы, как человек, объездивший с сольными концертами весь Советский Союз, согласны с этим?

— Я действительно был всюду, кроме Камчатки. Когда я работал пианистом в Киевской филармонии, у меня, как у лауреата международного конкурса в Чехии, где я выиграл гран-при, было право сольного концерта. В то время я очень хорошо зарабатывал.

Тогда больше было позитива. Потому что это связано с молодостью и юностью. Но, с другой стороны, я очень любил путешествовать, а меня не пускали на концерты за границу. И худсоветы тоже мешали. Хотя сейчас, когда худсоветов нет, ты понимаешь, какой поток халтуры хлынул отовсюду!

Жизнь у нас поганая, а воспоминания о молодости греют людей, заставляя сравнивать.

Кому -то очень захотелось развалить

эту дружную страну

Мы живем в настолько омерзительные времена! Лично я не помню такого периода, когда бы был такой уровень цинизма и беспредела! И что опасно, в этом болоте очень трудно сориентироваться молодым людям, которые только начинают жить, и их психология формируется на ложных ценностях.

— Как случилось, что Вы – успешный концертирующий музыкант, стали писать «попсу»?

— Ну, я не называл бы все, что пишу, «попсой». А потом, у меня ведь уже был ранний композиторский опыт.

Музыка — это ведь не просто набор нот, это выражение сущности человека. Можно из семи нотных знаков создать «Лунную сонату», а можно — песни Стаса Михайлова. Я никогда не писал музыку в подражание «Ласковым маям», как и впрочем — маститым членам Союза композиторов. Этого самого музыкального братства хотя зачастую были и талантливыми авторами, но частенько занимались тем, что гнобили молодежь, которая не была членом Союза композиторов, защищая свою «кормушку». К ней допускались лишь избранные, «небожители», у которых были дачи, госзаказы, они писали музыку для кино, потому что она хорошо кормила.

Помню, как с шикарным певцом и замечательным человеком Юрой Богатиковым я записывал песню в Доме звукозаписи. Записывал, стоя за … решеткой на окне студии, находясь снаружи — вовнутрь, следуя инструкции от вышеупомянутого Союза, «халтурщиков без заветного членского билета следовало «не пущать»! Но благо студия находилась на первом этаже, я стоял у этой решетки и руководил записью. Так что в борьбе с молодняком матерые композиторы стояли насмерть…

— Владимир, а каким Вы увидели Майдан и его обитателей? Что это были за люди?

— Разные люди. И когда на меня вешают ярлык «антимайдановец», я говорю: «Стойте, стойте! Там были люди не только с Западной Украины, но и из Крыма, из Севастополя, которые говорили по-русски, пытались внести в борьбу с «бандитом» и свою долю, но их попросту не пускали к трибуне. Были те, кто искренне против произвола Януковича и его банды вышли на Майдан, и те, кто за это деньги получали. Майдан — это многослойный пирог. Я об этом говорил ребятам, которые меня окружали. Объяснял им, что бессмысленно бросать камни или коктейли Молотова, потому что они до Януковича не долетят, а попадут в простого человека, который стоит с противоположной от вас стороны, потому что верен присяге. Я этим ребятам пытался объяснить, что их используют политические отморозки.

— В том, что произошло между Россией и Украиной, на Ваш взгляд, кто виноват?

— Это плоды очень долгой, кропотливой работы и сползания Украины из самой успешной республики в самую несчастную и нищую. Этим занимались долго и целенаправленно. Вкладывали серьезные средства, взращивали и натравливали молодняк на Россию. И сам факт того, что народ сегодня заточен на вражду со своим соседом, с которым все равно придется жить бок о бок, — это очень плохо. То, что через ненависть к России разорили собственную экономику, заводы разорили, и трубы газовые скоро начнут ржаветь — это тоже «заслуга» нынешних властей — под одобрительный аккомпанемент США. Ярким примером подобного преступления для меня стал мариупольский завод «Азовмаш», который еще недавно был процветающим, его продукцию покупали в основном Казахстан и Россия, а сейчас народ оттуда повыбрасывали, оборудование «распилили». Закрылся крупнейший российский рынок, а Америка вместо того, чтобы дать нам свои рынки и свои заказы, дала дулю. Но многие до сих пор упорно винят в этом Россию.

Сейчас появилась очень большая группа людей, уверенных в своей правоте, которые попросту боятся признаться себе в том, что их облапошили. Боятся очнуться и спросить у себя: за что мы боролись и кого привели?

Любая революция, любая война была персонифицирована. «За Родину, за Сталина!» — было? Было! А за кого же у нас? За Яценюка? Смешно. За Януковича? Еще смешнее. За Ляшко? Совсем анекдот! Беда современной Украины в том, что у нас никогда не было лидера. При том, что у нас была удивительная, толерантная страна. Страна, где только на одной столичной улице стояло три памятника Ленину и два музея вождя. Мы были самые тихие, мирные и самые застойные в Союзе, у нас не было диссидентов типа Сахарова. У соседей Украина всегда ассоциировалась с горилкой, варениками, анекдотами про куму и хорошим застольем с задушевными песнями. И кому-то очень хотелось этот дружный народ развалить. С точки зрения американцев все было сделано правильно; им не нужна сытая и дружелюбная Украина, им нужна озлобленная нищета под боком у России, проамериканская колония, чем мы, собственно говоря, теперь и являемся.

— Но почему же люди так массово на это повелись? Почему дали себя так цинично использовать?

 

Tm5YxjUQwv8.jpg

 

 

— Я же Вам говорю: люди разные. Вот мы с Вами не выйдем на Майдан, даже если нам заплатят. Самое большее, что мы можем сделать, — это честно об этом говорить. Выйдут или проплаченные, или отморозки, или романтики.

Я вспоминаю один вечер на Михайловской площади. Незадолго до снайперов это было. Звонили колокола… Я оставил машину внизу и поднялся туда на фуникулере; кроме меня в вагоне никого не было. Площадь была пуста, только несколько таких же молодых парней ее охраняло. Они подошли ко мне: «Уходите отсюда, тут стреляют, буквально только что ранили нашего человека. Вы, кстати, не поможете в больницу отвезти его?» Мы спустили раненого к моей машине, и я отвез его в 15-ю больницу на Подоле. У меня до сих пор в машине валяется противогазовая марлевая маска.

То же самое мне говорили в один из дней, когда уже вовсю стреляли снайперы, а я приехал на бывшую Калинина, ныне Майдан и, паркуясь в том месте, где разворачивается троллейбус, увидел большую лужу крови. Я даже сразу не понял, спросил у какого-то человека: «Что это?..» И он показал на крышу одного из домов: «Откуда-то сверху выстрелили…»

Я еще раз посмотрел на жуткую лужу и услышал рядом: Владимир Юрьевич, шли бы Вы отсюда, а то не дай Бог!.. Вы же известный человек…

— В отношениях с РФ у нас пройдена точка невозврата?

— Мы с Китаем тоже на Даманском когда-то бились… Так что, думаю, наладятся отношения, но нескоро.

Мне когда-то Раймонд Паулс, который был большим патриотом, министром культуры Латвии, говорил: «Знаешь Володя, а ведь Лайма оказалась проницательнее меня, она сохранила свой русский рынок, а я ушел «в патриотизм» и потерял все». Он тогда закрыл русский театр, поприжал русскоязычную общественность, а закончилась эта история тем, что у него… дачу сожгли. Но Раймонд все-таки осознал, что резервация своего творчества ни к чему хорошему не приводит. Творчество должно принадлежать всем. Мы же не стреляем в птиц из-за того, что они пересекают границы. Нужно относиться к этому чуточку иначе и не называть артистов коллаборационистами. Даже бандиты относятся к ним с уважением. Во все времена артисты всегда считались неприкасаемой кастой. Коко Шанель во время войны неоднократно посещала Германию, моталась в Берлин, и ее потом не осудили, сохранив уважение к таланту. Есть вещи, которые нужно выводить за рамки отношений свой-чужой.

Что касается культуры, то я не думаю, что «у клубі танці» нам заменят спектакль с участием Хабенского или, например, московский театр «Арлекиниада» Вадима Демчога — новый современный проект, в котором работает моя дочь.

Знаете, чем отличается прежний зритель от сегодняшнего? В 30-е годы люди ломились на симфонические концерты, в славные «шестидесятые» дворцы спорта были заполнены до упора на выступлениях поэтов. Сейчас такого нет. На концерт идут не для того, чтобы напитаться высоким и получить информацию, а чтобы приколоться и потусоваться. Я вспоминаю концерт Иглесиаса, который 4—5 раз пел одну и ту же песню на бис, или приезд Азнавура в конце 60-х годов в Киевский оперный театр, когда он «Две гитары» пел раз шесть – с его-то «антивокальным» голосом! Это совершенно разный подход к восприятию искусства.

Но я уверен, что псевдоискусство отойдет. И эта поганая тенденция — делать из среднего украинца жлоба и дебила — тоже отойдет. Но пока кто-то на этом неплохо зарабатывает деньги. Вот ведь на «95-й квартал» любят ходить депутаты, которых там «чистят» со сцены. А они смеются и думают: «Та то ж не про мене, то про Гришу!»

— Владимир, Вы принадлежите к той редкой категории людей, которые не боятся открыто выражать свою точку зрения. Недавно вот в поддержку Наташи Королевой высказались. Зачем ставите себя под удар?

— Мне обвалили мой аккаунт, когда я это написал. Откровенно говоря, такая молниеносная и агрессивная реакция была для меня полнейшей неожиданностью. Это было похоже на оркестр в момент, когда дирижер взмахнул палочкой. Как будто люди ждали повода, и вот оно прорвалось. Сотни земляков написали о том, что готовы «завалить композитора сразу, как только он приедет во Львов». Но есть и другая реакция: ко мне на улице подходят люди, жмут руку и говорят: «Володя, для нас ваши слова, как глоток свежего воздуха». Для меня это очень дорого.

Понимаете, просто мне надоело жить под жлобами. Надоело быть лохом, которого разводят. Я не рвусь в политику, но хочу быть честным перед самим собой.

— Я с удивлением узнала, что Вы до сих пор Заслуженный артист Украины. Не обидно, когда бесталанные и безымянные коллеги в «народных» ходят?

— Мне предлагали недавно: Давайте сделаем Вам «народного»! Но от нынешней власти я не хочу ничего. Я за «чистоту эксперимента». У меня есть свой неофициальный титул – имя, известное многим. Как «Алла», «Филипп», «Армен» — когда все знают, о ком идет речь. Для меня это важно. А чего там «сверху» присвоят, как отметят и какое место на центральной аллейке или не на центральной отведут, меня это никогда не трогало.

— Чем живёте сейчас? Какую музыку пишете? Чего вашим поклонникам ждать?

— В 2014 году я написал всего две песни, потому что не мог писать, тогда во мне все молчало. Одна из них называется «Мати чекає добра». В ней говорится о том, что когда льётся кровь, гибнут люди, — это общая боль Украины, общая боль всех Матерей.

Я выезжал на линию фронта, встречался с солдатами. Когда сказал, что еду не к добровольцам, а к мобилизованным, к тем, кого насильно забрали, от меня отвернулось много друзей. В Мариуполе я попросил, чтобы мне устроили встречу с артиллерийской бригадой, которая стояла на подступах к городу. Мне хотелось поддержать этих ребят, и я дал им концерт. Потому что, если человека отлавливают повесткой и у него нет круглой суммы, чтобы откупиться, или папы — Турчинова, который отмазал бы своего отпрыска, то это несчастный человек, который попал в жернова войны.

Я выступал этим летом перед жителями Луганской области, которые по эту сторону живут. Когда заметил, что в зале мало мужиков, поинтересовался у зрителей. Мне ответили, что мужики все на полях. И я понимал, на каких они «полях»…

То, что случилось, — эта гражданская война, которую специально назвали «АТО». Для одних – это большая трагедия, а для других – большой бизнес. Я был на пропускных пунктах, где отжимается колоссальное количество денег. Представьте: днем в поселке Счастье стоит длинная очередь с обеих сторон. Официально этот КПП прочно закрыт. Но «прочно» длится ровно до 22 часов, пока наблюдатели от ОБСЕ уезжают спать. А потом открываются ворота и начинается активная «финансово-экономическая» жизнь. И уголь, на котором мы здесь живем, тоже оттуда.

— Владимир, я слышала, что Вы не только байки в своих книгах рассказываете, но и киносценарии пишете. О чем?

— Меня в свое время потрясла трагедия в Беслане, и эта боль с тех пор занозой во мне торчала. Я еще не знал, что буду писать сценарий, но носил в себе его, пока однажды ночью увидел финал истории, и весь пазл сложился. Я попросил жену меня не отвлекать, сел и за сутки написал сценарий, как будто мне его «сверху» диктовал кто-то. Писал и плакал. Со мной такого не было, даже когда мама умерла.

Эта история о том, как отец ищет душу погибшего сына. Очень жесткий фильм, рассчитанный на трех-четырех исполнителей. И что интересно, очень странная вещь с этим сценарием происходит: люди, которые его читают, плачут. А киношники остаются мертвыми. Ольга, моя жена, говорит, что сценарий просто ждет, как ребенок, своего настоящего «папу». И обязательно дождется. Кстати, его можно будет прочитать в моей третьей книге «Такой разный Быстряков».

— Кому-то показывали этот сценарий?

— Я послал его Криштофу Занусси, потому что он в своих работах очень тщательно изучает психологию героев. Показал Роме Балаяну. И Рома – человек достаточно жёсткий и ироничный, сказал: «Ком в горле». И еще сказал, что это прекрасная сказка. Это было в 2011 году.

— И все же положа руку на сердце Вы счастливый человек, жизнь удалась?

— Не удалась, а у-да-ет-ся!!! Возможно, кто-то скажет, что мне нужно было прислушаться в свое время к советам и остаться в Москве, чтобы сделать там полноценную карьеру. Но, кто знает, может, я бы себя там потерял, как потерял Игорь Николаев, который мог бы стать вторым Моцартом. Тут вопрос в приоритетах: что Вы для себя выбираете. Я всегда делал сознательный выбор. Конечно, при этом массу ошибок совершил. У меня много грехов перед моими родителями, которые я никогда не смогу отмолить.

Я сделал большую ошибку, что не раскопал свою родословную, не узнал историю нашего рода. Теперь поздно. Никого уже нет в живых. Осталась только моя сводная московская сестра, которая о чем-то догадывается и что-то еще может рассказать. Бабушка моя боялась о прошлом рассказывать. Бывало, вздыхая, смотрела на нас: «Да, детки, вы никогда не будете жить так, как мы жили!» И без конца повторяла: «Лишь бы не было войны…»

 

Е.Великая

Архив