Леонид Грач
Коммунисты России ПОЛИТИЧЕСКАЯ ПАРТИЯ

Маяковский продолжается

Поделится:
11:25 26 Июля 2018 г. 102

Ещё со времен Гомера считается нормальным, хотя и не обязательным, присутствие в той или иной национальной культуре общепризнанного "главного" поэта (или писателя), наиболее полно выражающего "дух" своего народа через слово. Скажем, у итальянцев это – Данте, у англичан – Шекспир, у испанцев – Сервантес, у немцев – Гёте, у русских – Пушкин. 
Если же расширить данный "угол зрения" и задаться вопросом о том, есть ли "свой" поэт у человеческих сообществ, выходящих за те или иные национально- языковые рамки, то "кандидатом номер один" на этот неофициальный титул, несомненно, окажется Маяковский, "певец мирового пролетариата" и, соответственно, всемирной пролетарской революции. И не его вина, что эта революция – даже в виде "советского проекта" – так и не была доведена до конца, что "мировой пролетариат" не только не стал полноправным властителем мира, но и, похоже, вот-вот будет раздавлен "нейросетевыми" роботами с искусственным интеллектом и "постиндустриальными рабами" в виде глобального "прекариата". Более того, если подобное случится, творчество   Маяковского   заиграет абсолютно новыми и куда более глубокими красками – как последняя песня человечества в его "традиционном" виде и смысле.

«Погибнет всё.
                              Сойдёт на нет.
И тот,
                     кто жизнью движет,
последний луч
                         над тьмой планет
из солнц последних выжжет.
И только
                боль моя
                                      острей –
стою,
                огнём обвит,
на несгорающем костре
                             немыслимой любви».

Весь Маяковский – об этом.
О Человеке любящем, о Человеке- Творце. И в таком своём качестве – высшей ценности Вселенной. Независимо от любой национальной и прочей принадлежности. Такое "человекобожие", разумеется, плохо совместимо, вернее – несовместимо с любой из традиционных религий. Но присутствия Бога как всемогущего субъектного начала – "того, кто жизнью движет" – ничуть не отрицает. Примеров тому из стихов Маяковского можно привести множество и, при всей их внешней "метафоричности", на самом деле это – глубинное, прорыв его внутренней веры наружу.

«Послушайте!
Ведь, если звёзды зажигают –
 значит – это 
                          кому-нибудь нужно?
Значит – кто-то хочет, 
                                     чтобы они были?

А взять хотя бы известнейшее, из стихотворения «Товарищу Нетте, пароходу и человеку»:

”Чтобы в мире 
                 без Россий,
                            без Латвий,
жить единым
            человечьим общежитьем…”

Помните, какие строки предшествуют этому хрестоматийному месту? Да вот такие:

”Мы живём,
            зажатые
                      железной клятвой.
За неё –
        на крест,
                 и пулею чешите…”

Кто-то скажет – и не наверное, а точно скажет: "Вот он, еретик!" А протопоп Аввакум тогда, извините, кем был? А Лев Толстой? Да ладно, что там с конкретными случаями, с конкретными именами-фамилиями… Вообще, в эпоху нынешнего либерал-экуменизма, вы это всё – что, серьёзно?
Вдобавок – обязательные в СССР для школьной программы по литературе "Стихи о советском паспорте" (1929):

”С каким наслажденьем
                  жандармской кастой
я был бы
              исхлёстан и распят
за то,
                   что в руках у меня
                                       молоткастый,
серпастый
                   советский паспорт…”

В современных социальных сетях самый цитируемый из отечественных писателей – это не Пушкин, не Толстой, не Достоевский, не Чехов, не Горький, не Шолохов и не кто-то ещё.
Бесспорный «номер один» здесь – Маяковский. Его фразы, его «поэтические формулы» наиболее востребованы во втором десятилетии XXI века, сегодня он куда более популярен, чем сто лет назад, в пору своего творческого взлёта.
Причём данный факт касается не только "всемирной паутины", но и её русскоязычного сегмента, "рунета". Казалось бы, вот парадокс. Советскую эпоху решено закрыть, забыть и повесить на ней изображение черепа с костями: мол, не влезай! ГУЛАГ! убьёт! А количество разнообразного информационного мусора, принесённого на могилу "лучшего, талантливейшего поэта" (определение И.В. Сталина) этой эпохи, ныне измеряется терабайтами, если не мегатоннами.
Но – безрезультатно, хотя начался этот процесс "приношения" задолго до перестройки, даже – задолго до ухода из жизни самого Маяковского.
Оно и понятно – ведь «Владим Владимыч» демонстративно не признавал полутонов, какой-то нюансировки цветовых, политических и бытовых переходов. Во всяком случае – в творчестве своём. Не только поэтическом – он ведь был и художник, и киноактёр, и, можно сказать, организатор культурного процесса. Но нигде и никогда не изменял своему образу (что там было внутри – другой, отдельный и весьма сложный вопрос).

”Я сразу смазал карту будня,
       плеснувши краску из стакана…”

Маяковский и в литературе, и в жизни всегда шёл на конфликт, лез в драку, а потому казался идеальной целью для "отстрела". Но – удивительное дело! – все "охотники" внезапно обнаруживали, что для их "выстрелов", "капканов" и "ядов" этот невероятный "слонопотам" оказывается почему-то неуязвим. Почти неуязвим.
Все биографы Владимира Владимировича как-то "не всерьёз" принимают тот общеизвестный и никем не скрываемый факт, что знаменитую "жёлтую кофту" начинающий эпатажный 18-летний поэт надел уже после своего почти трёхлетнего участия в революционной борьбе и тюремной отсидки. Причём участия далеко не формального – в его случае речь шла об агитационной работе "на земле", организации подпольной типографии и ряда "эксов" в Москве (это были 1907–1908 годы, самый пик "столыпинских реформ" и "столыпинской реакции" заодно), а также о причастности к побегу 13 заключённых из Новинской женской каторжной тюрьмы 1 июля 1909 года. И отсидки тоже далеко не рядовой – в конце концов, 16-летнего узника одиночной камеры № 103 в Бутырской тюрьме заключённые, согласно распространенной легенде, избрали своим старостой – как ранее это произошло в Басманном и в Мясницком полицейских домах…
Имевший социальное происхождение «из дворян», Маяковский мало говорил об этом периоде своей жизни – и обычно с юмором, как о чём-то не слишком серьёзном. Но больше полутора лет, в 1908–1910 годах, он был полноправным членом РСДРП, причём её большевистской фракции – и ушёл из революционной политики в революционное искусство. По "зову сердца", разумеется. Разгребать "авгиевы конюшни" тогдашнего декадентского культурного "мейнстрима", впоследствии названного "серебряным веком" не только отечественной поэзии, но и всего искусства в целом.  .
”Я, ассенизатор
                          и водовоз,
революцией
         мобилизованный и призванный…

Мой стих
                трудом
                            громаду лет прорвёт
и явится
             весомо,
                           грубо,
                                        зримо,
как в наши дни
                   вошёл водопровод,
сработанный
               ещё рабами Рима…”

Это вот понимание собственного творчества одновременно и как избавление от "заразных нечистот", и как "воды", необходимой людям для нормальной жизни, – у Маяковского постоянно и неизменно. Впрочем, не только "воды".

”Я хочу,
           чтоб к штыку
                              приравняли перо.
С чугуном чтоб
                              и с выделкой стали
о работе стихов,
                                от Политбюро,
чтобы делал
                        доклады Сталин.
"Так, мол,
                и так...
                          И до самых верхов
прошли
            из рабочих нор мы:
в Союзе
              Республик
                              пониманье стихов
выше 
          довоенной нормы..."

Это, кстати, из стихотворения "Домой!", написанного в 1925 году, после знакомства Маяковского с заграничными порядками. И там же – весьма показательное для поэта признание:

”Пролетарии
          приходят к коммунизму
                                             низом –
низом шахт,
                   серпов
                              и вил, –
я ж
       с небес поэзии
                     бросаюсь в коммунизм,
потому что
               нет мне
                          без него любви”.

 «Я – поэт. Этим и интересен», – таким было кредо Владимира Маяковского. Учёных, философов, политиков, экономистов, подпольщиков, военных, пропагандистов у революционной партии хватало – целое «теневое государство». А вот писатели, особенно – поэты, были буквально наперечёт. Уж очень специфическое и опасное это занятие – выстраивать каналы связи общества с «информационным космосом» языка. Чуть не так – «прилететь» может с обеих сторон. Конечно, хорошо бы иметь для этих целей новый язык: революционный или пролетарский, но такового как не было, так и нет.
И, если говорить о каком-то соотношении «национального» и «пролетарско-интернационального» в поэзии Владимира Маяковского, то Россия и русский язык (ни на каком ином Маяковский не писал) ему были важны прежде всего потому, что с них, в его понимании, начинались "новое небо и новая земля" для нового человечества, избавленного от пут и норм тысячелетней несвободы. "Пражская весна", говорите? "Арабская весна", говорите? Жалкие плагиаторы...

”И я,
       как весну человечества,
рождённую 
                в трудах и в бою,
пою
        моё отечество,
республику мою!”

«Весна человечества» – вот что важно, не больше и не меньше! Про себя он писал:

“Три
          разных истока
                                        во мне
                                                    речевых.
Я
     не из кацапов-разинь.
Я – 
          дедом казак, другим – 
                                                   сечевик,
а по рожденью 
                               грузин”.

Или ещё более известное, из того же стихотворения «Нашему юношеству» (1927):

”Да будь я
               и негром преклонных годов,
и то,
                без унынья и лени,
я русский бы выучил
                                  только за то,
что им
                 разговаривал Ленин!”

"Только за то" – непростая, очень многомерная формулировка. "Только" здесь – непрерывно, "перманентно" "квантуется" между смыслами "исключительно за то" и "хотя бы за то". Кстати, в том же стихотворении заключена целая культурно-политическая программа, с призывом "На русский (язык) вострите уши!" – только потому, что русский язык стал первым и главным языком Революции:

”Когда
              Октябрь орудийных бурь
по улицам
                       кровью лился,
я знаю,
               в Москве решали судьбу
и Киевов
                   и Тифлисов.
Москва
             для нас
                          не державный аркан,
ведущий земли за нами,
Москва
            не как русскому мне дорога,
а как огневое знамя!”

Сдали это "огневое знамя" – сразу же оказались сданы и все "Киевы с Тифлисами". А как иначе? Чудес на свете не бывает…
Но в русской литературе, в русском языке Маяковский открыл совершенно иную энергетику речи, энергетику стиха – и в этом отношении он, безусловно, стоит в одном ряду с Ломоносовым и Пушкиным (в конце ХХ века новую ритмику в рамках русской поэтической речи открыл и утвердил Иосиф Бродский). «Под Маяковского» писали и Андрей Вознесенский, и Евгений Евтушенко, и Роберт Рождественский (да и сам Иосиф Бродский «раннего» периода во многом ориентировался на творчество «поэта Революции»), а уж памятник, установленный на Триумфальной площади, переименованной в площадь Маяковского, вообще был чуть ли не главным «местом силы» для молодых «шестидесятников», «детей ХХ съезда», устремившихся к «ленинскому социализму с человеческим лицом». И, конечно, разочарование в этом «идеале» вызвало растущее сначала отчуждение, а затем – отторжение и от Маяковского, и от его поэзии. В конце концов, дело дошло чуть ли не до полного отрицания и забвения «лучшего и талантливейшего поэта нашей советской эпохи» – вместе с самой эпохой… 
Как хорошо быть любителем простых и однозначных ответов на все вопросы… А еще лучше, наверное, – профессиональным создателем таких ответов. К счастью, Сократ  был  мудрецом, а не софистом – точно так же, как Маяковский был поэтом, а не «литобслугой» сильных мира сего. Убившая поэта пуля могла быть выпущена не государством и обществом, а тем «информационным космосом», с которым он работал… И причины тому могут быть самыми разными. «Дело Маяковского» не только не закрыто – оно даже не закончено.
Один из немногих настоящих друзей Маяковского, поэт Николай Асеев – тот самый, которому, поскольку сомнений в его личной порядочности не было ни у кого, Марина Цветаева перед гибелью доверила судьбу своего сына Георгия, – написал в 1936–1939 гг. (и дописал в 1950 г.) поэму, которую назвал "Маяковский начинается". При всей, исторически понятной, "однобокости" этой поэмы, название у неё абсолютно верное. Тогда Маяковский только начинался, сегодня – Маяковский продолжается!

Владимир Винников 

 

Стихи о советском паспорте 

Я волком бы
                   выгрыз     
                             бюрократизм.
К мандатам
                   почтения нету.
К любым
              чертям с матерями
                                               катись
любая бумажка.
                        Но эту...
По длинному фронту
                                    купе
                                          и кают
чиновник
               учтивый
                             движется.
Сдают паспорта,
                              и я
                                  сдаю
мою
   пурпурную книжицу.
К одним паспортам –
                                улыбка у рта.
К другим –
          отношение плёвое.
С почтеньем
                    берут, например,
                                             паспорта
с двуспальным
                   английским лёвою.
Глазами
           доброго дядю выев,
не переставая
                     кланяться,
берут,
      как будто берут чаевые,
паспорт
            американца.
На польский –
                    глядят,
                              как в афишу коза.
На польский –
                  выпяливают глаза
в тугой
           полицейской слоновости –
откуда, мол,  
                  и что это за         
географические новости? 
И, не повернув
                     головы кочан
и чувств
             никаких
                         не изведав,
берут,
      не моргнув,
                 паспорта датчан
и разных                        
              прочих
                         шведов.
И вдруг,
            как будто
                           ожогом,        
                                      рот
скривило
               господину.
Это
   господин чиновник
                                берёт 
мою
   краснокожую паспортину.
Берёт –
          как бомбу,              
                         берёт –
                                 как ежа,
как бритву
                 обоюдоострую,      
берёт,
        как гремучую
                            в 20 жал      
змею 
    двухметроворостую. 
Моргнул   
             многозначаще
                              глаз носильщика,
хоть вещи
                снесёт задаром вам.   
Жандарм
            вопросительно
                        смотрит на сыщика,
сыщик
         на жандарма.
С каким наслажденьем
                        жандармской кастой
я был бы
           исхлёстан и распят – 
за то,
          что в руках у меня 
                                  молоткастый,
серпастый
               советский паспорт!
Я
 достаю
            из широких штанин
дубликатом
                 бесценного груза.      
Читайте,
               завидуйте,
                     я –               
                            гражданин
Советского Союза.

 Владимир Маяковский,
1929

 

Архив